Тайная Вечеря

Старая кафедра располагалась в церкви. Очень удобно: начальство не рядом и редко заходит; в то же время столовая совсем недалеко. Церковь желтая с белым, заходишь во дворик, поднимаешься по ступенькам, толкаешь дверь и видишь: Аполлон Бельведерский, передом ко входу, распахнув плащ, эксгибиционирует, приветствуя входящих.

Толстые стены и решетки на окнах позволяли выдержать длительную осаду, пространство, разделенное серыми перегородками, было пропитано запахом сточенного грифеля, пол замусорен железными кнопками. Кнопки эти впивались в подошвы, и студенты, входя вечером в метро, цокали о каменные плиты полов, как кони.

Зимним вечером 197. года все шло обычным порядком. На деревянных стойках висели гипсовые носы, глаза, уши; школьники вяло рисовали всю эту расчлененку, препы медленно и неуверенно, как покупатели на рынке, ходили между мольбертами - занятия заканчивались.

Подсобка, хранившая в себе так называемый метфонд, примыкала к одному из отсеков. Дверь в нее была почти незаметна.

В тот вечер в высокой, на три ступеньки выше общего пола, подсобке засели двое препов: хозяин метфонда Виктор Егорович Кирьясик и его гость, Владислав Брониславович Васюк. В сводчатой комнатенке было тепло словно в подмышке. Вокруг виднелись открытые деревянные полки, совсем как на какой-нибудь даче, только вместо банок с огурцами располагались на них папки с рисунками разных лет. Уютненько светила неяркая лампочка на столе, и рядом с ней, конечно же, имелся классический натюрморт, внушающий радостное спокойствие: бутылка водки, пара бутербродов с колбасой, банка рижских шпрот и стеклянная емкость с домашними солеными огурцами в рассоле (без них все же, как видите, не обошлось).

Под водочку с огурцами говорить особенно хорошо, а сплетничать тем более. Сплетничать хозяин подсобки обожал. Виктор Егорович Кирьясик очень любил, прижмурившись по-ленински (левый глаз у него так и оставался всегда в вечном прищуре), встревать в споры. Бывало, видит- двое спорят - и ласковым котиком непременно влезет. Причем со своей, третьей позицией, не совпадающей с другими. Всегда слегка полусогнутый, поминутно поводя правым плечом, он не говорил ни по одному вопросу ни да, ни нет, а весь уходил в полутона, как медуза между пальцами.

Владислав Брониславович, напротив, внешне постоянно со всем соглашался, приговаривая коротко: да, да, да. Но сподвигнуть его на самом деле согласиться с чем-либо было так же невозможно, как ухватить рукой маринованный гриб. Никто никогда не видел у него иного выражения лица, кроме вежливой насмешливости. Носил он вместе с пиджаком галстук- бабочку с вставленным туда крупным камнем синего цвета и обильно пользовался одеколоном.

Рисунки Владислава Брониславовича часто критиковали, и на кафедре даже мелькало выражение «цветочно-педофилическая графика». Портреты студенток делались им едва ли не против их воли. Потом, когда студентки уходили, Владислав Брониславович пририсовывал на портретах ………, по многу раз внося исправления и мусоля лист.

Виктор Егорович, напротив, рисовал только праведные, в духе коммунистической идеологии, рисунки: метрового размера портрет рабочего, вытирающего лоб рукой (коллеги прозвали эту работу «задолбавшийся»), громадный рисунок негра в свитере и с томиком Ленина под мышкой. Но посвященные уверяли, что дома он хранит большое, изрядно отштрихованное изображение ……… и столь же утюканный вид ……….

Ими он скандализировал кафедральных теток, не сводя с них глаз и поводя плечом, пока они в ужасе рассматривали блики на ……….

Время за рюмкой всегда тает незаметно, как лед в графине, а уж со шпротами особенно. Дух сплетни клубился над засидевшимися педагогами, смешиваясь с запахом старой бумаги. Со стола мало-помалу исчезали огурцы и шпроты, да и в бутылке заметно поубавилось. Наконец, Кирьясик потянулся, отчего его прищуренный левый глаз на секунду открылся.

- Ну что, Слава, занятия сейчас закончатся, пора идти.

Вслед за тем неспешно были собраны пустые банки, стаканы и недопитые бутылки заботливо спрятаны в дальний шкафчик в закутке и заперты на ключ. Педагоги открыли дверь.

Тьма оказалась за пределами каморки. Тусклый отсвет от не выключенной еще настольной лампы выхватывал смутные серые силуэты статуй. Гипсовый гусь мертво глядел на них, как рыба в магазине. Пластмассовые скелеты, еле различимые, будто хулиганы в подворотне, столпились в углу. Тут только преподы осознали глухую тишину и поняли, что они одни в пустой церкви.

- Виктор, так это мы чего, все уже ушли, что ли?

- Как мы не услышали? А почему же к нам не постучали? Иван сволочь!

возмутился Кирьясик.

Виктор Егорович вообще был первый паникер кафедры. Здесь же, увидев вокруг себя потемки, он схватился за голову.

- Моя Машка меня убьет! Что же делать!

Крепостные стены кафедры, решетки на окнах, приваренные насмерть и огромные замки на тяжелых дверях убивали всякую надежду вырваться. Кирьясик, как подкаблучник, боялся гнева супруги больше, чем кафедрала. Васюк, хотя и ровесник Кирьясика, был уже снова холост и поэтому развеселился, особенно глядя на страдания коллеги.

- Что ты паникуешь, Виктор, не убьют же тебя!

- Нет, давай звони Ивану, пускай едет назад!

Иван Дмитриевич Захватов, старший лаборант кафедры, жил чуть поближе Серпухова. Иван ушел с кафедры последним, закрыв все двери и не заметив сидельцев.

- Да он пока домой доедет, - втолковывал Васюк Кирьясику, - еще час пройдет! Да и не поедет Иван назад из такой жопы. Пошлет он нас! Заночуем и все, ничего страшного.

Мысль провести ночь среди статуй и скелетов так ужаснула Кирьясика, будто ему самому грозила опасность превратиться в гипсового гуся.

- Ой-ей-ей-ей! - тонко запричитал педагог.

- Ну, позвони Машке, - ржал Васюк,- объясни ей.

- Нет, она меня не поймет, она не поверит! - отчаянно упирался Кирьясик. Наконец, после десятиминутных пререканий, телефон страшной супруги был набран самим Васюком. Виктор Егорович осторожно, как картофелину из костра, принял трубку из рук Владислава Бориславовича и по-черепашьи втянул голову в тощие плечи.

- Але, Маша... нас, представляешь, на кафедре заперли. Иван, скотина... Да нет же, я действительно на кафедре... да нет, с Васюком, что ты кричишь... да не пили мы. Вот, могу дать Васюка, подтвердит... да нет, послушай... какой вытрезвитель...

Васюк, напрягаясь, отчетливо разобрал в трубке слово «собутыльник», вслед за тем Кирьясик растерянно отодвинул от уха трубку, как будто из нее пошел горчичный газ. Послышались короткие квакающие гудки.

- Ну все, она меня домой не пустит! - накатил новый приступ истерики на трусливого Кирьясика. Дело в том, что недавно он уже схлопотал от жены за пьянку. Вторая порция неотвратимо надвигалась на Кирьясика.

Обыкновенно разум обостряется от ужаса. Если лабораторных крыс загнать в лабиринт, то они, поводив туда-сюда носами и потыкавшись в стены, в конце концов, найдут выход. Лазейку открыл Владислав Брониславович, подтвердив тем самым тезис о вреде паники.

Единственное незарешеченное окошечко находилось как раз в каморке метфонда, где произошла вечеринка. Полукруглое сверху, примыкавшее к полу, небольших, но достаточных размеров. Будь Владислав Брониславович и Виктор Егорович изрядных габаритов-застрять бы им, подобно Винни-Пуху в гостях у Зайца. Снаружи от окна до земли было метра два с половиной. И болтаться бы чьим-то ногам, пачкаясь о штукатурку, но поскольку педагоги были из тех, кто усыхает, перевалив за полтинник, затруднений не возникло.

Правда, окно за собой закрыть, естественно, не удалось-слишком высоко. Внизу лежал свежевыпавший снежок, и следы на нем отпечатались особенно отчетливо. Предусмотрительный Кирьясик, осознав, что спасен и оттого успокоившись, заметал следы сломанной тут же веткой. Через минуту никого вблизи церкви не осталось, дворик был абсолютно пуст.

Если вы уйдете из квартиры, забыв выключить плиту под сковородкой с котлетами, то, вернувшись, сразу поймете: что-то не так. Вы еще не увидели вонючий натюрморте углями, но, созерцая сквозь едкую дымку прихожую, осознаете, что день не удался.

Вот так же Владислав Брониславович, явившись утром на кафедру, почуял нехорошее. Ранние коллеги-преподаватели вели себя странно и были похожи на пациентов в приемной у венеролога. У лаборантов, похоже, вообще было предынсультное состояние, что все-таки не характерно для молодости. Один из них тихим закулисным голосом сообщил, что «Иван Дмитриевич нас застроил и устроил шмон на всей кафедре».

Иван Дмитриевич Захватов сидел метрах в трех от входа в своем закутке и говорил по телефону. Лицо у него было похоже на маленький мешочек, набитый перепелиными яйцами. Мешочек был багровый.

- Ночью кто-то залез на кафедру, что-то украл и вылез через окно, а следы заметал снегом, - отчетливо произносил в трубку Иван. Владислав Брониславович, в секунду все поняв, мышкой пробежал мимо в преподавательскую.

Иван Дмитриевич, до того как стал старшим лаборантом, имел другую работу - а именно в КГБ, причем еще с тех времен, когда эта организация называлась НКВД. Якобы охранником, но никто точно не знал. Маленьким бдительным Кощеем надзирал он за всеми неодушевленными предметами на кафедре. За одушевленными, впрочем, тоже. Однажды один студент- африканец, сын какого-то местного африканского принца, опоздал на занятие. Иван промариновал его в запертом предбаннике полчаса, слушая, как тот царапается и мычит за дверью. Потом велел лаборантам открыть дверь и величественно, скрестив, как Наполеон, руки, процедил вслед прошмыгнувшему африканцу: - Ладно уж, иди, головешка...

Иван был по-сталински целеустремленным и, уверовав в одну версию (залезли, украли, вылезли, заметали), четко держался за нее, не меняя на другие. И чтобы понять, что именно украли, устроил инвентаризацию. Стал пересчитывать все свои гипсовые запасы рук, ног, ушей, носов, глаз, статуй, шаров, кубов, пирамид, конусов, шестигранников... Фраза длинная, но мы не дошли и до половины. Были еще черепа, скелеты, светильники, обогреватели, табуретки, одеяла для натурщиков - десятками и сотнями хранилось все это у него на чердаке под куполом, в подвале, в подсобках, в аудиториях, в шкафах... Внешне все было в порядке, но ведь что-то же сперли? Считал, считал - все на месте. Что за черт! Ошибся, наверное. И опять стал считать.

Вряд ли Ивана Дмитриевича следует упрекать. Это Шерлок Холмс сразу бы догадался. А здесь препы созерцали, как Иван снова и снова пересчитывал. День, другой, третий...

На четвертый день он все-таки заподозрил лаборантов.

- Ты привел бабу, - говорил он им поочередно.

- Иван Дмитриевич, мы бы открыли дверь своим ключом, зачем нам тащить ее через окно!

И Иван Дмитриевич стал чахнуть. Так бывает с убежденными сталинистами. Обычный человек потыкается-потыкается, да и пошлет все куда-нибудь. Но здесь - не тут-то было. Ситуация закольцевалась, и разум Ивана стал буксовать, как немецкие танки под Москвой.

- Слушай, помрет дед! - говорил Владислав Брониславович Виктору Егоровичу, - давай сознаемся.

- Ты чего, ни в коем случае, даже не думай, - Виктор Егорович аж согнулся, как будто ему ткнули в селезенку, и судорожно повел плечом.

- Да умрет ведь!

- Это мы умрем, нельзя! Рехнулся, что ли?

Не то чтобы Владислав Брониславович был менее трусливым, чем Виктор Егорович. Скорее Владислав Брониславович не обладал столь живым воображением и, в отличие от Кирьясика, не представлял себе всех последствий явки с повинной. Кирьясика природа одарила стратегическим умом и, как следствие, гиперреалистически-четким видением грядущей экзекуции, сравнимой с наиболее одиозными пытками испанской инквизиции. Банальное загоняние кнопок под ногти было, в представлении Кирьясика, лишь ласковой прелюдией того, что сотворил бы ему Иван, узнай он о тайной вечере в метфонде.

Именно потому все эти дни Виктор Егорович старался вообще не приближаться к Ивану Дмитриевичу, при этом по возможности стремясь слиться с окружающим антуражем подобно камбале.

Между тем Владислав Брониславович, по странности своей натуры, стремился все время нарушать запреты. Обхает, скажем, его работу вся кафедра, так он назло старается именно на кафедре эту работу вывесить. А то и в Белом зале! Даже если на рисунке том начертана женщина с невероятными грудями.

Как только Владислав Брониславович увидел испуг Кирьясика, так сразу же усиленно захотел открыться Ивану. И на пятый день таки открылся. Перепелиные яйца задвигались в мешочке Иванова лица, и лысина Ивана приобрела синюшно-помидорную окраску.

- Кирьясика ко мне!!

Лаборанты привели Кирьясика. Тот, увидав помидорную лысину, сразу понял, что открыт, и от испуга присел как кот, окруженный собаками.

 - Ты почему не доложил мне, что вылез в окно?

- Какое окно? Я ничего не знаю! - честные глаза Кирьясика совершенно округлились.

- Ты мне вола не крути, мне Васюк все рассказал!

- Васюк? Какой Васюк? Причем тут Васюк! Я вообще не понимаю, о чем речь!

- Ты мне тут не свисти! - Иван, раскочегарившись, явно вспомнил свое кагэбэшное прошлое.

- Ну сознайся, Виктор, - вальяжно встрял Владислав Брониславович, чуя, что гнев Ивана весь без остатка переведен на Кирьясика.

- Вот пусть Васюк и покажет, как он лез в окно, а я не смогу! Туда пролезть невозможно! У меня здоровье слабое! - заорал Кирьясик, наглея от испуга.

Петр Николаевич Юрин, приземистый педагог в длинном свитере, отчего его ноги казались в два раза короче туловища, с интересом наблюдая эту сцену, ехидно изрек: - Васюк в окно так просто не пролезет, мылом смазать надо... А Кирьясик и без мыла пройдет.r~^ Лаборанты, устроившиеся неподалеку, хрюкнули. Усики Петра Николаевича, странно смотревшиеся на жестяном его лице, ухмыльнулись, и он, переваливаясь, ушествовал в преподавательскую.

 - Хамство! Безобразие! Я так не оставлю! Пойду в ректорат! - завопил Кирьясик, отбежал к двери, дернул ручку и исчез в предбаннике.

«Пулю в затылок мерзавцу» - подумал Иван, закрыв глаза.

Когда он их открыл, Владислава Брониславовича уже не было. Лаборанты, старательно отвернувшись, делали вид, что копаются в ящиках стола.

Кирьясик потом долго не решался подойти к Ивану. Месяца через два он вдруг случайно наткнулся в коридоре на старшего лаборанта и замер. Низенький Иван поманил к себе кривым пальцем Кирьясика и тихо-тихо зловеще произнес: - Я все помню. Но я молчу...