Полет осьминога

В МАРХИ говорили  – лучше красная рожа и синий диплом, чем наоборот. Пятнадцать минут позора – и ты архитектор. Но чтобы дожить до этих пятнадцати минут студент работал часто до посинения. Крепчайший кофе, вьетнамская звездочка на затылке, рожа, как с перепоя, в раздолбанном магнитофоне звучит альбом Аквариума «Треугольник»: Хочу я всех мочалок застебать…» А в соседнем отсеке между козлами препы консультируют в последний раз. А через отсек – гремят стаканы, празднуют защиту. Ополоумевший дипломник как жених на свадьбе и рабы-помощники, как свидетели. Невесты только нет. Срач вокруг феерический, вещи лежат в самых невообразимых сочетаниях. Народ с ума сходит.

Нет, действительно, иногда сходили. Одна дипломница обводила фасад многоэтажного дома в пятидесятом масштабе, и вдруг все видят – вырезает она бритвой окошки прямо на чертеже и, как ставенки, открывает. Ну пошушукались, потом осторожно спрашивают – ты чего делаешь? Им же душно! – отвечает. Ну ничего, в следующем году защитилась.

Первое беспокойство я ощутил на четвертом курсе и решил побывать на защите.  Как в театре, только вход свободный. Зрительные места, на сцене – десять метровых подрамников в два ряда. Перед ними, за столом, спиной к зрителям – Г Э К (государственная экзаменационная комиссия). У подрамников переступает с ноги на ногу тощий студент-дипломник. Впечатление такое, словно у него ботинки чугунные. И тема диплома – Пивзавод в Армении.

Из-за стола, где  ГЭК, встает старичок и предлагает чугунным ботинкам начинать – защищайтесь, дескать. И ботинки начинают рассказывать про технологию производства пива. Слова «хмель», «солод», «пиво» повторяются за 10 минут раз восемьдесят. Говорит нервно, запинаясь, шевеля пальцами.

А на подрамнике – фасад пивзавода. Длинный, плоский, и скошенные под углом края крыши. И сзади – горы, такие же стилизованные, плоские и скошенные с боков под таким же углом.

Наконец, чугунные ботинки закончили. Опять встает старичок и предлагает задавать вопросы. Поднимается еще один дед и говорит:  Вот сейчас товарищ очень подробно рассказал нам, так сказать, о технологическом процессе производства, так сказать, пива (слово «пиво» он произносит длинно – пииво). Но вот, так сказать, не прозвучало, как в архитектуре пивзавода отразилось то, что он находится, так сказать, в Армении.

Чугунные ботинки в ужасе глядят на деда, как будто вместо него увидели за столом брахиозавра. После чего сглатывают и произносят голосом двоечника, забывшего дневник: Ну вот тут у меня фасад, вот тут… - и водит рукой по скошенным крышам – А вот тут, ну у меня горы тут… - и перемещает руку на скошенные горы.

Тут уже дед замирает, выпучив глаза, переваривая услышанное. Из задних рядов бесчеловечно хихикают, впрочем недолго. Первый старичок дает слово руководителям. А я меньше всего желаю очутиться на месте чугунных ботинок.

На всех кафедрах, кроме прома, в те докомпьютерные времена подачи делались сопливой слезой, презрительно отказываясь от аэрографа. На проме же, фрондируя, работали исключительно аэрографом и гуашью, а то и темперой. Однажды я видел диплом «Атомная электростанция». Четыре огромные серебристые сферы сверкали с подрамников, как елочные шары, напоминая известную Эшеровскую гравюру с автопортретом. Сдували, видимо, с фотографии. Все завороженно смотрели на эти шары и ничего больше не замечали, на что, вероятно, и был весь расчет.

Каждый дипломник, уподобляясь комете, обрастал целым хвостом из рабов. Рабы – это добровольные или платные помощники. Работали реже за деньги, чаще – по принципу «сегодня ты, а завтра я», иногда – за материалы (планы ситуаций и т. п.).

Рабы делились на квалифицированных и неквалифицированных, с младших курсов. Вторыми требовалось руководить. Скажешь делать то-то, он и делает. А времени проследить - почти нет. Вследствие чего постоянно случались ляпы.

Однажды один неквалифицированный раб, обводя через квадратики военной линейки унитазы на плане торгового центра. Принял их за колонны и залил, т. е. закрасил черной тушью. Получилось странное помещение: входишь в общественный сортир, и вдруг за низеньким рядом дверок – колонны, колонны. Вместо унитазов. Заметили через час, глубокой ночью. Ржали всей мастерской, но, кажется, не исправили. Все равно не заметят.

С устатку и не то бывало. Например, с теми же сортирами. Взяли и по ошибке дверь не с той стороны на плане проделали. Через другую стену. А за стеной – зрительный зал. Выходишь, спустив воду – и прямо на сцену, под грохот оваций.

Впрочем, ошибались не всегда случайно. С недосыпу чего только в голову не придет. Вместо «водохранилище» на ситуации писали «водохренилище», вместо «кладбище» - «кладбиздче». На генплане возникали улицы и площади институтских препов. Проспект маршала такого-то. И пишут фамилию декана.

Однажды все же вляпались.

Делали диплом. Через все подрамники снизу шла развертка района, где, среди прочего, был памятник Юрию Гагарину. Постамент памятника на развертке получился сантиметров на пять. Обычно на таких постаментах, если было время выпендриваться, ставили абстрактные черточки, изображающие надпись. Но тут пришла охота сверхвыпендриться, и на постаменте тончайшим перышком написали буквально следующее: « Гагарину ура, Юра дурак; Гагарину ура, Юра дурак…» и так еще раз шесть. Так лисица из сказки показывает орлу язык – не увидит, высоко летит. Но орел заметил. Трудно сказать, что их подвело: красота изображения или просто магнитная буря была, но один старый архитектурный орел из ГЭКа умилился – какая красивая панорама! Выбрался, кряхтя из-за стола и поковылял, спускаясь с небес, к подрамникам. Всмотрелся и – о ужас!

В тридцать седьмом бы за такое расстреляли, правда, в космос тогда еще никто не летал. А тут даже диплом, говорят, дали защитить. Но нервов повытягивали полторы катушки.

Вообще-то способов потрепать себе нервы у дипломников было много. Некто Соломонов шел к защите, причем с отличием. Предполагался целый павлиний хвост из грамот, дипломов, рекомендаций к внедрению. Так бывало: и студент талантливый, да еще и работает как вечный двигатель (два этих качества вместе встречаются не так часто). Ну и препы помогают, чем могут.

На козырном подрамнике метр на полтора (обычно было метр на метр) размещался роскошный фасад, исполненный гуашью. Гуашь была модной, аристократической подачей. Подрамник лежал на табуретках в середине аудитории, фасадом кверху. По соседству, на вертикальных козлах, в два ряда, размещался еще один диплом. Рядом с ним, а стало быть и рядом с выпендрежным соломоновским фасадом, на табуретке, стоял какой-то раб и красил пруды на верхнем ярусе соседского диплома. Ведерко с черной тушью раб, как водится, держал в левой руке, а кисть – в правой. Том Сойер, красящий забор. И тоже увлекся, понимаешь. А что делает художник, войдя в раж? Правильно: делает шаг назад, чтобы полюбоваться на работу. Вот он и сделал. О том, что стоит на табуретке, забыл. Нога попала в пустоту. Ощутив, что падает, Том Сойер, естественно, инстинктивно взмахнул руками, и из ведерка вылетел черный тушевой осьминог.

Киношники, дойдя до такого эпизода, обычно применяют стробоскопический эффект. Джеймс Бонд в прыжке движется покадрово, толчками, давая рассмотреть себя во всех подробностях. Здесь, несомненно, так же показали бы, как осьминог, перескакивая из кадра в кадр, распускается всеми своими чудовищными щупальцами, двигаясь по параболической траектории прямо к соломоновскому фасаду.

Параллельно показали бы как, покадрово открывая дверь, появляется сам Соломонов и видит падение осьминога на свой роскошный фасад.

Раздается неаппетитный шлепок, коллективный «ах», кадры убыстряются до нормальной скорости, и опытные рабыни, сидящие в сторонке, бросаются на помощь, реагируя мгновенно. Выливают на фасад с гигантской кляксой полведра воды и тут же начинают смывать останки погибшего осьминога на пол.

Самое любопытное – Соломонов хладнокровно наблюдает все это, не меняясь в лице. Сохраняет Соломоново спокойствие, верно рассудив, что все суета, ничто не вечно, пройдет и это. И точно, на выставке дипломов я видел этот фасад. Стал он даже лучше. От осьминога осталось еле заметное облачко, что придало изображению дополнительную глубину, многозначительность и даже эффект слегка романтического сфумато.

Опытные рабы способны были творить чудеса, буквально, как в сказке. Помните сюжет про толпу муравьев (или гномов, не помню), за ночь построивших дворец? Нечто подобное произошло однажды при нас в реальности. Надо сказать, что раскачиваются дипломники медленно, следуя известной русской поговорке. Стойкая привычка, рефлекс даже, делать все желательно в последний день, лучше – ночь,  выработанная десятками сплошняков, к диплому становится непреодолимой, как акцент в речи гастарбайтера. Месяца за четыре до защиты аудитории пусты, как карманы только что вышедшего на промысел гаишника. Но проходит месяц, полтора и глядишь – начинают сидеть все дольше, потом обзаводятся чайниками, полотенцами, появляется запах еды, норовят остаться на ночь, несмотря на противодействие охраны. В общем жизнь налаживается.

Но в одном из отсеков, образованных рядами козел, было пусто. Одинокой несжатой полоской выделялось это пространство, вызывая недоумение прибывающих дипломников. И только бумажка с фамилиями, приклеенная к козлам, свидетельствовала о том, что здесь кто-то все же имеет намерение защищаться.

Фамилии на бумажке были таковы: Агоян, Маноян, Дулоян и Мамашвили. И тема диплома обозначена – «Зоопарк». И срок защиты там же.

И вот до защиты зоопарка остается месяц, а козлы пусты. Даже подрамников нет. Три недели, две с половиной… Народ прямо волноваться начал, где же они, дескать. Наконец, за две недели до срока – бац, появились подрамники. Пустые.  Десять штук, как полагается. Вечером не было ничего, утром – появились. Как, когда и кто принес – никто не видел. За неделю до срока заходит народ утром – подрамники для зоопарка бумагой обтянуты. Ночью опять кто-то был и сделал, шайтан. Шесть дней, пять, четыре… И вдруг с утра, за три дня до срока, заходим – человек сорок в отсеке, говорят на трех языках, ничего понять нельзя. Работают по четыре человека на доске, одной рукой, в тесноте, сверху свастику напоминает. И что бы вы думали – ведь сделали! Соткали ковер за ночь…

Африканцы, учившиеся в МАРХИ, шли на церемонию защиты в своих ослепительно ярких, цветных одеждах до самого пола. Я наткнулся на целую группу в вестибюле, причем внезапно – ну надо же…

А вот свою защиту не помню почти. Учил текст, мне велено было читать наизусть, дабы не занесло. Потом ходили представляться к Макаревичу (вел первые два курса у нас). Потом… как, и это все? Тогда казалось, что все.