Случай с резидентом

Если бы у Пушкина была фамилия Колбасюк – он никогда не стал бы национальным поэтом. «Колбасюк – наше все».  «Любовная лирика Колбасюка». Не звучит. Нет, можно спрятаться за псевдоним, не спорю, но вариант уже не столь безупречен. Как БМВ, собранный в Пакистане. Максим Горький - классик, но и девичья фамилия Пешков нет-нет, да и выглянет где-то нестиранной майкой из-под смокинга. И сразу вопросы, и сразу подозрения… Не чисто как-то. Вот Достоевский – это классик. Уж БМВ так БМВ, собрано в Германии.

В МАРХИ тоже встречались говорящие фамилии. Был студент Миша Ватман. Был студен Петя Штадтлер. Кто  не помнит, Штадтлер – фирма такая, конкурент Ротрингу. Был студент  - Ленинский стипендиат с фамилией-отчеством Владимир Ильич. Подрабатывал дворником в институте. Идешь, бывало, мимо фонтана утречком на занятия, а Владимир Ильич с метелкой хитро щурится:

 – Вегной догогой идете, товагищи!

– Махать вам, не перемахать! – отвечаешь на ходу.

Знаменитый Ушац приобрел свою фантастическую, сквозь годы прошедшую популярность вообще благодаря только своей необычной фамилии, превзойдя, таким образом, Герострата. Тому хоть храм пришлось сжечь, а к Ушацу слава явилась внезапной, как ночной энурез, и столь же, говорят, нежеланной.

Необычные фамилии добавляли профессорам ореол величия и загадочности, особенно в глазах первокурсников. Нет, конечно, заслуги там были вполне реальные, но Дейнека – звучит…  Фамилии сверкали и переливались, как лейблы знаменитых торговых марок на Оксфорд-стрит в Лондоне, и студенты обалдевали.   – Макаревич, – как, тот самый? Отец того самого? – И потом только выяснялось, что Вадим Григорьевич Макаревич поинтересней, может, чем знаменитый сын, но в первый момент фамилия ошеломляла.

Можно быть великим Леонардо и великим Сидоровым, но странностей будет хватать у того, и у этого. Знаменитый профессор Николай Иванович Куллас был олимпийски-великим и истинно заслуженным, обладал неукротимым характером, но ореол причудливой необыкновенности следовал за ним повсюду кометным хвостом на половину ночного неба.

Перед сдачей диплома студенты опасались прихода Кулласа, как пионеры дикого запада налета индейцев. Дипломники вообще народ нервный, и чем ближе к сдаче – тем впечатлительней. Представьте – стоит макет района величиной с дверь: домики, дороги, деревца, речка из серебристой фольги, рабы клеили ночами недели три, не разгибаясь. И тут является Куллас и говорит, что вот этот домик не на том месте, надо передвинуть и – тррресть – отрывает прямо с макета и передвигает. У всех столбняк. А до защиты – 10 минут. Клиническая смерть.

Или вот. Опять диплом. Через пять метровых подрамников причудливой амебой извивается система прудов. Ну генеральный план такой вот. И тут Куллас говорит, что надо закрасить пруды. И тут же приступает к делу, схватив со стола одной рукой никем не охраняемое ведерко с черной тушью, а другой – здоровенную кисть. А до сдачи опять же шесть минут. Библейский ужас у всех в глазах. Пытаясь как-то дать понять, что вот-вот позовут, спрашивают:  Николай Иванович, который час? Куллас смотрит на свои часы, отчего ведерко вместе с рукой наклоняется, и весь кубический дециметр туши оказывается на его роскошных белых чудесных джинсах, привезенных из Америки совсем недавно.

Опять приходится делать лирическое отступление. Те времена были хоть и не совсем далекими, но вполне былинными. Современный студент может и не въехать – ну джинсы залил, ну что такого? Пошел и купил новые. Это сейчас пошел и купил. Тогда надо было доставать. Разница между купить сейчас и достать тогда примерно как между домом и дымом, всего в одну букву. И в процессе доставания дым шел из ушей.

Чтобы было совсем понятно: я в восемьдесят первом году прошелся как-то с чемоданчиком «Делсей», доставшемуся мне от отца, вниз по Кузнецкому от современного Банка Москвы до современных Елок-Палок, и меня четыре раза спросили – где достал?..

Спрашивается, что же такое сейчас надо держать в руке, чтобы так же приставали? Птеродактиля на веревочке, что ли?

Говорили, что один из парадоксов советского общества был такой – у всех все есть, но каждому чего-то не хватает. Но это в Москве у кого-то что-то могло быть. Столичные девушки, например, тогда одевались ну почти как сейчас и отличались от провинциальных теток как антилопа от носорога. Как у наших студенток это получалось - для меня и сейчас загадка. Выбираться за пределы МКАДа приходилось редко, и контраст был тем разительней.

Но оказии, когда случалось покидать первопрестольную, таки были. Практика по рисунку и живописи, например. Или обмерная практика. И вот однажды группа студентов МАРХИ, точнее – студенток (в институте уже тогда был матриархат), поехала куда-то что-то фотографировать. Или обмерять. Какие-то церкви. То ли в Зарайск, то ли в Муром, а может еще куда, не помню. Причем руководил всей экспедицией Куллас, оставшийся тем не менее в Москве. То ли не смог, занят был, то ли заболел.

Теперь попытайтесь представить себе провинциальный городок, тот самый Урюпинск  тех времен.

Утро. Тихо, как в гробнице. Свежий воздух, так что даже ноздри, кажется, ломит. Двухэтажные деревянные домики. Главную улицу по диагонали неторопливо переходит кошка. Слышно было, как до того она легко спрыгнула с невысокого забора.

На главной площади статуя Ленина величиной с дога, покрытая серебрянкой. Напротив – уцелевшее, не снесенное за все годы советской власти, здание церкви. Рядом с Лениным скучает одинокий мент, местный центурион,  так сказать.

Стоит мент и видит – группа каких-то стройных девиц в цветных одеждах, обвешанных какими-то непонятными штуками, фотографирует церковь. А здание церкви в те времена в провинции, кто не в курсе, почти всегда – пункт приема стеклотары или склад картошки. Купола облезли, крестов давно нет, стены исписаны божбой, срач неимоверный. И цветные девицы все это фотографируют.

Смотрит мент на подозрительные манипуляции явно заграничного вида девиц, и слова «провокация», «очернение  советской действительности», «заграничная пресса» вскипают и булькают у него в голове, как кишечные газы. Наконец, не выдержав, центурион движется по щербатому асфальту к девкам и пристально глядя на них настороженно произносит: А что это вы тут делаете, гражданки? Студентки вполне искренне отвечают: У нас задание. Услышав слово «задание», мент вздрагивает и испуганно спрашивает: А кто вам дал такое задание? Студентки еще более искренне отвечают: Куллас.

Сериал «17 мгновений весны» шел как раз в те времена. В процессе показа пустели улицы, умирала преступность. Смотрели все – и праведники, и грешники. Один из персонажей сериала был Даллес, директор ЦРУ впоследствии. Связка «Куллас-Даллес» промелькнула в мозгу центуриона огненной , мигающей на манер милицейской мигалки, линией, вследствие чего цветные подозрительные девицы через очень непродолжительное время оказались в местной кутузке.

Провинциального мента можно понять. Это в развращенной столице возможно было изредка увидеть стиляг, хиппи или панков. А у себя в городке местный блюститель мог слышать только бессмертный слоган: «Сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст».  Рифма в слогане, как видите, весьма неточная. Вот и агентов мирового капитала мент тоже представлял очень приблизительно: что-то непонятное, пестрое, длинноногое, обвешанное подозрительными дриндюлинами. Внешний вид архитектурных девиц идеально совпал с его представлениями о заграничных шпионах, пазл сложился и произошла детонация.

Нет нужды описывать милицейскую кутузку, что провинциальную, что столичную.  Это вневременная и внепространственная константа, пронзающая десятилетия, как сверхтяжелые частицы, летящие из космоса, пролетают сквозь Землю, абсолютно ее не замечая. Любопытствующие могут попасть в ментуру и получить полное представление о том, что такое милицейский обезьянник сейчас и тогда.

Недоверчивый читатель может усомниться – мол, неужто такие были церкви тогда? Увы, были. Не только в Зарайсках, но даже и в Питере, тогда – Ленинграде, храм Спаса на Крови, рядом с Невским, в двух шагах от места, где отпевали Пушкина, центрее не бывает, служил складом нефтепродуктов, отчего погибли ценнейшие мозаики (восстанавливали до 2000 года). Вряд ли Александр II предполагал, что как раз там, где его убьют, будет склад мазута. Скорее он думал, что его просто убьют, после шести-то покушений.

А замести могли повсюду. У нас, в просвещенной Москве, нашего студента загребли с зарисовок, когда он попытался по ошибке впереться в Приемную Минздрава. А двух препов взяли на короткое время за оживленное обсуждение фасада главного здания Лубянки.

Вот и архитектурных девиц скоро отпустили, когда после серии созвонов выяснилось, что Куллас не резидент ЦРУ в американском посольстве, а заслуженный-перезаслуженный профессор МАРХИ, лауреат всего чего может и не может быть и так далее. Современный студент спросит, почему это нельзя было выяснить там же на площади, минуя обезьянник? Ответ прост: тогда не было не только роуминга, но и сотовой связи вообще. Да и городские телефоны не во всех квартирах стояли.